Продолжаем рубрику: История елецкого художественного музея.

И сегодня наш рассказ о елецком поэте А.В.Саккелари.

Память

• Известно искони, что жизнь борьба.
•
• Шального века не чужда мне драма.
•
• Терзает слух из реквиема гамма —
•
• Мятущаяся совесть Мандельштама,
•
• Вавилова распятая судьба.
•
• Задумаемся: сколько стоит жизнь
•
• Таких людей… Бесценность чем измерить?
•
• Аршина нет. Не будем лицемерить —
•
• Нам и одной не возместить потери,
•
• Хотя вошли мы в звездный коммунизм.
•
• Им нет числа, прошедших Дантов ад —
•
• Писателей, конструкторов, военных,
•
• Себя оговоривших убиенных,
•
• Вождей, их жен, трудяг обыкновенных,
•
• И лагерный не выдюживших чад
•
• А детям жить… И внукам внуков жить
•
• В своем текущем – не ином моменте.
•
• Дней и годов наматываться ленте,
•
• Но помнить им о том эксперименте
•
• Постыдно злобном вечно надлежит.
•
• Не костерить своих отцов отцов,
•
• Обманутых в их легковерном детстве,
•
• Любившим жизнь в таком ее соседстве,
•
• Спасать страну в кровавом фарисействе —
•
• Не отвратил ни хват, ни Шеховцов.
•
• Не все прозрит несовершенный стих —
•
• Грядет гроза, безветрие иль заметь…
•
• На их сердца да не настынет наледь,
•
• Нет, души их да возвеличит память
•
• О всех безвинно проклятых до них!
Елец – 88г.

О ЗЕМЛЕ НА КОТОРОЙ ЖИВУ
•
• Я бывал на войне. Видел смерть.
• И поэтому, может быть, в жизни
• Тороплюсь все понять, все успеть,
• Добрый след свой оставить Отчизне.
• Малый след на елецкой земле —
• Перед ней мы в долгу неоплатном.
• Жизнь имея в едином числе,
• Ей не сможем отдать многократно.
• Видел я — экскаватор копал
• Котлован под строительство клуба,
• На глазах вдруг случился обвал:
• Грунт скользнул будто тыжкая шуба.
• И тогда обнажились, целы,
• Ратный щит с отпечатком подковы,
• Прах летучий чешуйки золы
• И прожилки запекшейся крови,
• Видел я на широтах иных,
• На земле заграничной,неблизкой,
• Спят Ельчане — России сыны —
• Под крестами и под обелисками.
• Я на Шипке без шапки стоял
• У часовен и медных орудий.
• Там, телами закрыв перевал,
• Под камнями елецкие люди.
• В Вене Дякин лежит Михаил,
• А Ванюшка Мешков за Дунаем…
• Сколько знаем мы братских могил,
• Сколько братских могил мы не знаем…
• Есть на Волге Мамаев курган,
• Есть курган в Трептов-парке в Берлине.
• Кто узнает, а сколько ельчан
• Службу мира несут в них поныне?
• В День Победы знамена страна
• Преклонит от Карпат до Амура.

Вновь и вновь мы почтим имена
• на могилах у Дома Культуры.
• В молчаливом салюте застыв,
• Кран замрет над высотной обновой —
• В стройке этой Фабрициус жив,
• Жив и Вермишев в улице новой.
• Пух над сквером летит с тополей
• Дети радугу ловят в фонтане.
• На живых,что спешат по Земле
• Вещий взгляд пулеметчицы Ани.
• Так выплескиваясь из глубины,
• В повседневности вечное зримо:
• Имена и дела скреплены
• Долгом к Родине нерасторжимо.
• Над Землей штормовые ветра,
• Бьется жизни упрямое пламя.
• А Земля матерински мудра
• И нетленна к Добру ее память.
1975 г.

Андрей Сакеллари «Елецкая махорочка»

Жизнь моя солдатская –

Медный котелок…

Вмятинка на каске,

Вещевой мешок.

Шаткая походка,

Потная спина,

Пыльные обмотки,

Горькая слюна.

Бьется фляга сзади,

Трется о бок нож.

Да и мой приятель

На меня похож.

Про запас гранаты

Виснут на ремне…

Что еще солдату

Нужно на войне?

Завернуть с дороги,

Выбрать холодок,

Да, раскинув ноги,

Полежать чуток.

Из кармана – корочка.

Из ручья – питье.

Елецкая махорочка –

Солдатское житье.

Всю свалить усталость

Нам дадут навряд.

С краткого привала

В строй вставай, солдат!

Да держи заметку,

С марша, с ходу – в бой,

Ну а там уж метким

Будь, само собой.

И свою задачу

По путю решай,

Чувствуя отдачу

Друга ППШ.

Отобьешь траншею –

Что тут говорить:

Автомат на шею,

Можно закурить.

Сядешь на приполочке,

Локоть на цевье.

Елецкая махорочка…

Солдатское житье.

Вспомнишь, как комбата

Заслонил в огне…

Что еще солдату

Нужно на войне.

Силантьев Владимир Иванович:
НЕ ЩАДЯ СЕБЯ И СВОИХ ВРАГОВ
И ТОКАРЬ, И ПОЭТ
С Андреем Сакеллари нас подружила любовь к поэзии. В польском городке Крынки мы поселились вместе в бедной хате белорусской крестьянки. И усталые после тяжелого технарского дня, умудрялись до полуночи читать друг другу новые стихи, бесконечно спорить об их достоинствах и недостатках. Андрей был родом из Подмосковья. Служил рядовым в ПАРМе (полевых авиаремонтных мастерских). Токарь-умелец, год обучался в Литературном институте столицы. Он был старше нас, 1913 года рождения. Росточка был небольшого. Зато энергией и задором нас превосходил. Говорил, что в жилах его течет греческая кровь, подтверждение тому фамилия. Хотя по виду был чистый россиянин. Жаловался на солдатскую норму харчей и обмотки с башмаками. В них зимой замерзал. А работал порой сутками на допотопном станке, установленном в кузове грузовика «ЗИС».
Моя «Песня авиационного механика» вызвала у него философские рассуждения.
– Как загадочно устроен мир, – начал Андрей очередной разговор. – Одних судьба возносит к облакам, к славе, блестящим орденам и медалям. Труд других, большинства человечества – «тяжкий и скромный», как поется в твоей песне про механика. Но в блеске геройских орденов летчиков есть отблеск и моего труда. Кто, как не пармовцы, латали дырки от пробоин в самолете? Кто сваривал треснувшую моторную раму? Мы – токари и сварщики.
Андрей поведал мне историю – единственный, по его мнению, трудовой подвиг пармовцев на фронте. Дело было на смоленском аэродроме, зимой. К пармовскому «ЗИСу» пришел техник украинец Симерий и загадочно попросил у Андрея одеться и пойти с ним к самолету. Симерий приказал механикам раскапотить мотор и указал Андрею на блок цилиндров. «Бачишь?» – спросил он токаря. Андрей поднялся по стремянке к блоку и увидел в нем пробоину от вражеского снаряда. «Сможешь сдобрить?» – спросил техник. Андрей покачал головой, но сказал, что попробует. Сварочные работы не годятся: блок изготовлен из особого металла. Остается одна возможность – наложить на пробоину фасонную заплату из стального листа. Выгнуть ее под конфигурацию блока, вырезать свинцовую прокладку. Просверлить и нарезать резьбу для шести отверстий. Наконец, крепко затянуть болтами.
Симерий согласился и поднес палец к губам. Мол, все это между нами, тайна. Такого ремонта на моторе боевого самолета не полагалось делать. Однако Андрей управился за сутки и посоветовал опробовать мотор должным образом на земле, а после облетать в воздухе. Эксперимент завершился успехом. Мотор работал отлично, даже выработал моторесурс. Обычно списанные моторы с «пешек» устанавливались на танках. Андрей с улыбкой предвкушал удивление танкистов, получивших мотор с заплаткой.
В начале 1943 года среди нас, фронтовиков, – добавил я – ходили слухи, будто грядут скоро перемены. Якобы к этому сроку, по планам, намечено закончить перевооружение Красной Армии. В 1942 году наши заводы сделали в шесть раз больше танков, чем гитлеровская Германия. Заводы строились в начале первых пятилеток. То были тракторные и автомобильные предприятия. Их продукция – основные узлы и детали – рассчитывались с учетом вероятной установки на танках и самолетах. Еще в 1931 году наша промышленность дала стране 200 тысяч тракторов. Знатоки за рубежом отмечали: «Россия задавила Гитлера своими танками».
Андрей Сакеллари оставил так много тетрадей с воспоминаниями. Его жизнь похожа на жизненный путь многих моих дорогих однополчан. Они также начинали трудиться у станков, в рядах молодых строителей социализма. Свою исповедь Андрей начал так:
«Себя помню с ранних лет, помню даже февральскую революцию, некоторые факты, домашние разговоры. Лучше помню Октябрьскую, гулом артиллерийских орудий, доносившихся до нашего подмосковного Кудинова, где мы жили.
Жили скромно. Отец был земским страховым агентом. Снимали небольшую квартиру. С мальчишеских лет мною владела мысль быть самостоятельным, не одалживаться у родителей. В школьные годы я умел вязать бредень, ловить рыбу, собирать грибы и ягоды. Чуть позже, подростком вместе с братом охотились, били из берданок белок. За шкурку платили рубль. Вылавливали карасей, линей, окуня, щуку. Отец отвозил живую рыбу в Москву, продавал в ресторан. Своего надела не было. Мы нанимались исполу изготовлять деревенским вдовам торф, полоть картошку, подрабатывали на кустарных кирпичных фабричках.
Старшего брата призвали в армию, а я в 28-м году вступил в комсомол. Началась культурная революция, перво-наперво ликбез – мы обучали крестьян грамоте. Их знания потом проверяла комиссия (учитель, представитель сельсовета и комсомола). Липы быть не могло, все делалось всерьез. Потом – книгоношество, брали в библиотеке книги, развозили по домам. За все надо было отчитываться. Начали прижимать богатеев. Реквизировали сразу два помещения. Одно под комитет бедноты (комбед), другое – под клуб. Обустроили клуб скамейками, проводили собрания, крутили кинопередвижку. Света, разумеется, не было. Нужно было попеременно крутить «динаму», а это работа не шутейная.
Еду в Ногинск, в райком комсомола, прошу направить на завод учеником токаря. Я встал к станку сразу в третью (ночную) смену. Радости не было предела. Под старость напишется: «В кармашке метр, кронциркуль, нутромер как классовые символы в металле обязывали подавать пример и мир, ниспровергая, утверждали. Романтика станка и заводской гудок, и получить по группе «А» свой месячный паек: не это ли предел земного счастья? Ты был опорой матери больной, ты был кормильцем младшего братишки. В чулане темном, за сырой стеной, никчемные в углу пылились книжки». Работа нравилась. В первый месяц я, сопляк, принес домой зарплату – 140 рублей. Невиданные деньги.
В 1936 году меня призвали в армию. Зачислили в пулеметный эскадрон. Сочинял стихи. Одно из них – «Знакомство» – было напечатано в газете Московского военного округа «Красный воин». Словами песни о нашей дивизии заинтересовался известный тогда композитор Лев Книппер. Со своими виршами я выступал по праздникам в Колонном зале в Москве. Это дало мне повод возомнить, что я самородок. Таких, из рабочей среды, партия поддерживала. После двух с половиной лет службы я поступил на заочное отделение Литературного института.
~ 78 ~
Мое учение, увы, продолжалось недолго. Вернулся из армии старший брат. Он женился, стали жить под одной крышей. У него родился сын. Поселился у нас еще племянник. Ты представляешь, как мне было трудно совмещать сменную работу на заводе и учебу в обстановке перенаселенности. Но случилось самое невероятное, хотя – естественное. Я влюбился в 17-летнюю красавицу. Ради этой любви стоило пережить все муки бытовых неудобств и вообще все муки, выпавшие на мою долю. Ее звали Рая, и я прожил с нею всю зрелую жизнь.
Как и в молодости, я посвятил много сил общественной работе. В партию вступил в 1950 году. Окончил Заочный институт марксизма- ленинизма, сотрудничал в обществе «Знание», был лектором по международной политике. Я читал Ленина и Сталина. Ты тоже их читал. Согласись, что Ленин труден для понимания. Он всеохватен, его натура, его язык огранены многомерно. Он анализирует со всех сторон. А чем импонирует Сталин? Лаконизмом. Готовыми выводами. Его речи не требуют труда мыслить: глотай, что подано. Все просто и ясно, хотя в жизни нет ни простого, ни ясного. Все противоречиво.
Пишу с трудом. Не пишу, а как бы вырисовываю буковки. Старость. Сводит пальцы. Обнимаю. Твой Андрей».
«Дорогой Андрей! Ты знаешь, я тоже был влюблен в юную красавицу. Но быстро обнаружил, что кроме пылкой любви нас ничего не связывало, нам не о чем было поговорить. Она, как Бэла у Печорина, после страсти молчала. Ее звали Катя. О чем она думала, я так и не узнал. Наверное, о замужестве. Лишь под старость она написала, что поняла мое «нравоучение»: птицы вьют гнезда, когда научатся летать, и решила расстаться. Вышла замуж за летчика-узбека. Он видел в ней рабыню, а Катя мечтала об учебе в институте. Порвала с мужем и осталась одна с маленьким сыном. Трудно было, очень трудно. Но она проявила волю, добилась заветного – диплома педагога.
Андрей, за многие годы дружбы я познакомился с десятками твоих прекрасных стихов о любви, рабочем человеке, о природе, о земле, о «елецкой махорочке», о «технарях». В них много самобытных образов. Жду от тебя новых стихов о родной елецкой земле, о природе. Не поддавайся на конъюнктуру. Для меня ты все равно останешься токарем-самородком, поэтом от народа. Обнимаю, и не пиши много, если трудно с суставами рук».
Перестроечная «гласность», как ураган, разметала старые представления. Разбухли от количества страниц «Огонек», «Московские новости» и другие издания, которые стали ставить под сомнения наши идеалы. Уж на что мой близкий друг Андрей Сакеллари был умнейшим человеком, но и он попал под шкив «приводных ремней» перестройки.
Андрей жаловался в письме: «В общих чертах, сам понимаешь, одинокая старость, да еще на фоне очередной «революции» и надоевшего словоблудия. Фальшью, ложью, лицедейством забиты все поры организма и сознания. Моя слабость – пристрастие к познанию, философии, органическая приверженность к порядочности в переплетении с наивностью и верой в человека терпят фиаско. А ведь вся жизнь отдана истому труду, вере в будущее, справедливости, светлой надежде. Увы, увы!»
Однако токарь-умелец, прирожденный поэт не мог до конца расстаться с иллюзиями. Он не мог жить без стихов собственного сочинения, сотрудничал в елецкой газете «Красное знамя», созданной при ней «литературной группе». К сожалению, попал под влияние ее руководителя, бывшего зэка, репрессированного политического заключенного. Андрей присылал мне свои стихи. В одном из них воображалось невообразимое для нас с ним. Он писал, что нам повезло служить в авиации. А если бы нас призвали в НКВД, то заставили бы охранять заключенных, быть карателями, палачами. Ох, Андрей!
После августовских событий трагического 1991 года он прозрел. Андрей Сакеллари писал: «В стране воцарилась духовная деградация общества, коррупция, воровство, поголовное пьянство, проституция, разрушение экологической среды. Конечно, и при «развитом социализме» существовали эти явления, их называли «пережитками капитализма». Но не в таких ужасающих размерах, как при горбачевском правлении и реформах Ельцина».